Этномузыкант из Ставрополя рассказывает о фейковом фольклоре, сказках и «непригодных» бабушках

Владимир Гуськов о том, где искать язык предков и главное — зачем Общество #Культурное Ставрополье 10:04 Общество #Культурное Ставрополье Этномузыкант из Ставрополя — о фейковом фольклоре, сказках и «ненужных» бабушках
Фото: из личного архива Владимира Гуськова Нашли опечатку? Ctrl+Enter Написать автору Предмет охраны знаменитой «Дачи Мухтарова» утвердили в Кисловодске

Кокошники в социальных сетях, этно-фестивали и популярные стилизации народных песен в музыкальных чартах — похоже, что традиционная культура в стране переживает возрождение. Тем не менее, фольклористы Ставрополья почти не слышны на городских праздниках, а хранителей настоящих традиций в местных станицах можно пересчитать на пальцах. За последние три года ушло из жизни 46 исполнительниц из 100, отмечает этнограф и руководитель ансамбля «Лествица» Владимир Гуськов. Осталась ли в Ставрополе живая традиционная культура, что такое «наточить воду» и зачем исследователю плыть 400 километров по реке, чтобы услышать подлинные песни — об этом музыкант поделился в интервью корр. ИА Stavropol.Media.

Молекулы лаборатории этнозвука

— Ставропольская аудитория знает вас как руководителя ансамбля «Лествица». Как возник этот коллектив?

— Точная дата создания коллектива остается неизвестной. Обычно творческие люди не фиксируют начальные моменты своего творчества. Первые выступления в таком формате начались около 13 лет назад, а под именем «Лествица» мы существуем 11 лет. Этот период можно охарактеризовать как формирование творческой идеи, и он продолжается до сих пор.

Трудно сказать, что у коллектива есть четкая структура или основа. За это время состав неоднократно менялся. В какой-то момент я начал называть это священнодействием творческой лаборатории звука. Это гораздо более удобно: всё, что возникло за это время, появилось в рамках лаборатории. Кто-то приходил, кто-то уходил, каждый привнес в звук «Лествицы» что-то свое. Люди меняются, а творчество остается.

— Как изменялся коллектив «Лествицы» и каков он сейчас?

— Как показывает практика, жизнеспособность одного состава составляет примерно 3–4 года. Постепенно возникают недоговоренности, к тому же артисты вырастают и стремятся создавать что-то своё. Раньше я воспринимал это болезненно, а сейчас радуюсь, поскольку работаю как передатчик материала. И если эти знания могут породить что-то новое — это для меня величайшая радость и правильный результат.

Многие музыканты из других коллективов говорят: ты работаешь не с людьми, а с материалом. Если ты руководишь коллективом, необходимо понимать, что к тебе приходит продукт, из которого затем составляется салат. На протяжении 12 лет я с этим борюсь, мирюсь, и не всегда это просто для меня.

Ансамбль «Лествица». Фото: из личного архива Владимира Гуськова

— Как вы создаете новый материал?

— Существует несколько способов, из которых я приблизительно понимаю три. Первый, самый простой и распространенный — когда материал приносит руководитель. Так возникло 85% наших песен. Я часто слушаю традиционную фольклорную музыку, в том числе собранную в собственных экспедициях.

То, что я слушаю, иногда начинает меня мучить. Оно пропевается внутри меня несколько дней или месяцев. В какой-то момент я беру инструмент, который оказался под рукой, и начинаю с ним работать. Позже я представляю этот материал на репетиции.

Второй способ — когда кто-то из коллектива приносит песню. И третий, который встречается довольно редко, но для меня, возможно, самый ценный — когда всё происходит стихийно. Оно словно рождается извне. У некоторых философов есть понятие эфира. И здесь мы начинаем его немного ловить. Получается импровизация.

— Какие инструменты используются в «Лествице»?

— Есть фольклорное произведение, от которого ты отталкиваешься. В нём содержится текст и своя ритмика. Но в рамках этой мелодии ты можешь позволить себе что-то добавить или нет. Мелодический рисунок, который мы слышим в аутентичных фольклорных записях, записанных нами или этнографами, мы стараемся не изменять. Однако облагораживающие моменты — добавление гитары и инструментов, накидывание джазовых гармоний — это вполне допустимо. Также можно добавить нехарактерный для традиции второй или третий голос. Иногда даже допустимо включение мелодических изменений, оправданных для традиционной культуры. Но это тонкая работа, связанная с вопросом: имею ли я право это делать, тварь ли я дрожащая или имею право?

Какие инструменты мы используем? Например, струнные, как правило, флейты, духовые и голоса. Также применяем перкуссионные — бубен, южноиндийский барабан канджира и различные этнические перкуссии, в основном нехарактерные для русского населения. Это либо Восток, либо Бразилия. У нас есть пандейру, который похож на бубен как по звуку, так и по форме, но это не он. Музыкант у нас играет не только в русской традиции, что позволяет нам использовать термин «мультикультурализм».

Я играю на гитаре, бузуки, двух типах гуслей — шлемовидных и крыловидных, на балалайке, мандолине, колёсной и кельтско-британской лире. Всё, что имеет струны и называется щипковым инструментом, в принципе мне доступно. Также я играю на калюке — это простой духовой инструмент. Я научился играть на всём этом сам, как и мой коллега Алексей Лис. Соответственно, как музыканты, мы ориентируемся непонятно на что. Коллеги с российским образованием иногда отмечают, что в нашем звуке, строго говоря, нет ни одного аккорда. Мы существуем вне традиционного понимания музыки, но в рамках византийского музыкознания, традиционных форм музыкального творчества, потому что там тоже не было аккордов, всё строилось на квартах и квинтах.

— С каким фольклорным материалом вы работаете?

— Балканы, Африка, Россия, Украина, Беларусь, Сербия, Босния, Македония, Хорватия, Эстония, Осетия. Представьте, вы слушаете французскую, американскую, британскую, удмуртскую и татарскую музыку. В принципе, вы можете их петь. Это то, что происходит и с нами. Мне может понравиться эфиопская композиция, и мы можем внедрить этот звук в русскую песню. Если это некрасиво — значит, оно несоединимо.

Музыканты ансамбля «Лествицы» играют на инструментах разных народов. Фото: из личного архива Владимира Гуськова

Фестивалей больше, культуры — меньше?

— На первый взгляд, в России и в крае сегодня наблюдается рост интереса к этнической культуре, стало больше фестивалей. Насколько это соответствует действительности?

— В ответе на вопрос я периодически буду ссылаться на цитаты. Как известно, количество не всегда приводит к качеству. Это первая цитата. А вторая предвосхищает мой ответ: мы ищем смысл, забыв о том, что всё это уже поняли наши предки. Здесь возникает вопрос, кто организует эти праздники, чем руководствуется, создавая их, и есть ли действительная опора на народную память.

Если бы мы искали смысл, обращаясь к старшим, возможно, это было бы замечательно. Но такие праздники и фестивали крайне редки — где молодое поколение может пообщаться со старшим. Есть фестивали, где вдумчивые, серьезные фольклористы и этноджазовые музыканты обмениваются опытом. Но это скорее исключение.

Как бы это ни звучало парадоксально, но государственная поддержка иногда мешает некоторым инициативам — мы недавно были на таком мероприятии. Есть хорошие примеры, где поддержка государства сыграла значительную роль и способствовала появлению культовых фестивалей. Например, в Шереметьевском дворце в Санкт-Петербурге, в Шушенском, в Казани.

Однако все мероприятия, проводимые в городах, на которые тратится большее количество средств (что меня крайне расстраивает), чаще всего не имеют отношения к деревенской культуре. Это связано с городской культурой. Если углубиться в исторические корни, можно увидеть следы ярмарочной культуры, появившейся в городах в XVII–XVIII веках. Например, наша привычная Масленица с чучелом и сжиганием, перееданием блинов абсолютно не связана с деревней или язычеством славян. Если и искать параллели, то только с язычеством Рима, где в то же время отмечались Сатурналии. Необходимо понимать, что ты отмечаешь.

Кроме того, я не вижу, чтобы на Масленицу массово выходили петь фольклорные коллективы, как это было раньше. Я заметил, что «живых» музыкантов реже приглашают для озвучивания городских мероприятий. Чтобы выступить на приличном масштабном событии, необходимо иметь фонограмму — а уважающий себя народный коллектив зачастую не готов к этому.

Было время, когда и нас допускали работать в Центральном парке, предоставляли площадку. Мы играли с детьми в традиционные игры и пели песни. К сожалению, это время прошло. Подъём национального самосознания не выглядит таким, каким я его понимаю. Традиционная культура — это не только культура праздника, но и уважение к старшим, к памяти. Таким образом, городские мероприятия, ориентируясь на максимальную доступность для зрителей, теряют мимолетные следы традиционной народной мысли.

— Есть ли в Ставрополе места, где можно узнать о традиционной культуре?

— В нашем городе есть Дом народного творчества — удивительное место. Чтобы вы поняли, там проходят мастер-классы по традиционному вокалу, концерты народной музыки, выставки, на которые съезжаются мастера-ремесленники со всего края, и хоровые конкурсы. Иногда выступают местные ансамбли. Не говоря о сокращающемся количестве ансамбля казаков-некрасовцев. Совсем недавно там выступали молодёжные группы из греческой школы — прекрасные ребята пели народные песни под соответствующие инструменты. Кстати, в Ставрополе можно услышать и горловое пение. Но кто об этом знает?

Что касается мероприятий, то в Ставропольском крае сейчас нет ни одного, которое было бы действительно связано с традиционной культурой. Однако существует интересный фестиваль «Песни ветра» (6+), в котором мы участвуем. Не могу судить о всех приглашённых участниках, но, например, в прошлом году в город приехал парень из Калмыкии, который продемонстрировал горловое пение — это было увлекательно.

До пандемии коронавируса мы вместе с меценатом и иконописцем Вячеславом Пахомовым организовывали этнофестиваль по принципу Burning Man (18+), основанный на натуральном обмене и энтузиазме творцов. Мы столкнулись с множеством проблем при согласовании места проведения. Но когда фестиваль всё же состоялся, мы привезли туда звёзд мировой этнической сцены и столкнулись с главной бедой: на фестивале не оказалось зрителей. Они настолько пресыщены ленностью, что развить какую-либо традиционность в этом, увы, пока невозможно.

Еще раньше мы создавали фестиваль с мэрией Пятигорска, привозили инструменталистов из Ирана и Сенегала — легенд этнической музыки. На протяжении двух дней сцена была заполнена легендами музыки, один из коллективов не собирался 15 лет. Казалось бы, Пятигорск, театр оперетты — всё культурно развито, приезжие отдыхают. Нам оказали огромную поддержку, привезли рояль на Новопятигорское озеро. У сцены стояло, наверное, человек 40.

Владимир Гуськов на сцене фестиваля «Песни ветра» (6+). Фото: из личного архива Владимира Гуськова

О «новом» фольклоре и ступеньках к культуре

— Растущее увлечение народной музыкой иногда кажется довольно поверхностным: например, русскую народную песню называют эстрадой или современными электронными композициями. Как вы относитесь к этому феномену? Есть ли шанс, что поп-культурный интерес преобразуется в более глубокое внимание к культуре?

— На этот вопрос можно взглянуть с двух сторон. С одной стороны, я иногда горжусь тем, что происходит на масштабных мероприятиях в городе. В прошлом году на «Российской школьной весне» (6+) в Ставрополе выступали коллективы, которые обращаются к традиционному материалу, но значительно его аранжируют. Они отлично делают своё дело внутри своего музыкального контекста. У нас другой контекст, другие правила. Мы создаем такой, который вряд ли будут есть. Если у них с капустой или картошкой, то у нас скорее с ливером — здесь нужно подумать, прежде чем это купить. А с капустой и картошкой быстрее расхватают.

И эти композиции звучали очень интересно. Я не думал, что сейчас это популярно среди молодежи и детей. В этом случае четко просматривается позиция «русская традиционная». Это может быть и несколько притянуто за уши. Но внутри любого интереса должны быть ступеньки, по которым человек должен либо подняться, либо уйти. И такие композиции — одна из ступенек к русской культуре. И потихоньку, пусть к этому придёт только 10% от тех, кто начал путь, пусть даже 1% — но он углубится в народную традицию, задаст вопрос и расспросит свою бабушку. В противном случае эти люди даже не начали бы интересоваться.

Однако существует и другая сторона осовременивания культуры. Недавно в такси я услышал ремейк песни Иванова «Боже, какой пустяк» (12+) — его в народной манере исполнила исполнительница «Матушки-земли» (6+) Татьяна Куртукова. На мой взгляд, произведение стало частушкой и утратило любой смысл. Проблема в том, что это не просто танец на костях традиционной культуры, это осознанное насмехательство над народной традицией. В этом абсолютно отсутствует поэтика, даже близкая к традиционной. Скорее такие композиции можно охарактеризовать как продолжение засилья псевдонародного искусства советских времён.

Наверное, золотая середина — это пример группы Settlers. У них есть интересные народные композиции в джазовой обработке, которые набрали миллионы, а может и больше, прослушиваний на стримингах, наименее традиционная из них. Но меня утешает мысль, что люди, которые включат эту песню, будут сталкиваться и с более нишевыми вещами.

Таких примеров можно привести множество. Они постепенно приходят на городские мероприятия. Люди, занимающиеся традиционными формами искусства, в какой-то момент понимают, что на ту же Масленицу от них ждут фольклора под современные ритмы. Со временем они начинают это воспринимать, поскольку песни о мамочке на саночках уже приелись. И это уже становится им по душе.

— Есть ли удачные примеры работы с традиционной культурой в России или в других странах?

— Да, замечательные примеры в Нальчике, на Северном Кавказе. Там сейчас наблюдается огромная волна популярности традиционной музыки. Интересно, что её подняли молодые люди, которые ездили, записывали бабушек и начали исполнять эти произведения.

Поскольку народы Кавказа зачастую существуют малыми этническими группами, у них есть более глубокое чувство причастности к своей культуре. От звуков традиционной гармошки они испытывают колоссальную гордость, и залы на концертах полны. Мы недавно выступали на таком мероприятии в Нальчике — получается, малые народы теперь вдохновляют нас.

Есть хорошие примеры этнокультурных центров в Новосибирске, которые держатся на гражданских инициативах. Иногда такие сообщества формируются вокруг конкретных личностей. Так происходит, например, в Воронеже и Москве — там некоторые коллективы становятся семейным делом, подтягивают молодое поколение.

«Ненужные бабушки» и «наточенная» вода

— Насколько фольклору и другим артефактам народной культуры в Ставропольском крае уделено внимание?

— К сожалению, мне неоднократно приходилось обращаться в различные инстанции власти и на грантовые конкурсы с проектами. В одном из них, например, я предложил объездить край за год, пообщаться с носителями фольклора, выпустить печатные сборники с аудиоприложением, подписать каждое село, чтобы каждый житель мог послушать свою бабушку после её смерти. Дополнить всё анализом произведений, историей певуньи, увековечить каждое народное слово. Мне давали добро, предлагали даже большие суммы, чем нужно, я, полный надежд, обзваниваю своих бабушек, которые меня ждут. Но потом дело останавливается, и ответа не находится — однажды мне намекнули, что такие проекты и бабушки, мягко говоря, устарели и никому не нужны.

А тем временем за три года в крае ушло 46 исполнительниц из приблизительно 100 — то есть половина.

Мне кажется, развитие традиционного искусства, которое исследует глубинные пласты, а не просто играет с «белыми берёзами», может двигаться только на личной преданности тех, кто это делает, на их финансах или меценатстве. И как правило, это не понимает народ.

Утешает, что традиционная культура не может погибнуть. Она всегда развивается и находит новые формы. Мы мыслим на этом языке, думаем этими мифологемами. Рано или поздно они что-то породят, но другой вопрос — что именно.

— Какие пласты культуры Ставропольского края ещё остаются неисследованными? Что здесь сохранилось?

— К великому сожалению, ещё пять лет назад я мог бы говорить о существовании традиции в её полноценном понимании. То есть, о более-менее выстроенном календарно-обрядовом цикле или жизненном: колыбельных, играх, проводах мужчин в армию, выдаче невесты. Сейчас этого уже нет.

Мы можем сказать, что в нескольких селах, пяти-шести, всё еще сохраняется традиция казачьей лирики. Это уже более поздний материал. В редких случаях можно записать свадебный, традиционный фольклор, эпические песни. Чуть лучше обстоит дело с походными и строевыми композициями из-за повышенного интереса к этой стороне. Но ансамбли, исполняющие их, уже интерпретируют материал по-своему, поют так, как они это понимают.

В единичных населённых пунктах остались певуньи: можно назвать Елизаветинскую, Новоалександровку, в Старопавловской есть замечательный коллектив. Надеюсь, что все они всё ещё живы на данный момент. Если сильно поработать, ещё что-то можно успеть сохранить. Люди недолговечны.

Ещё можно попробовать поговорить с казаками-некрасовцами — это потомки донских и хопёрских казаков, которые ушли с Дона в петровские времена, в начале XVIII века и более 240 лет жили вне России. Человека три осталось, дай Бог, из тех, кто действительно ориентируется, хранителей. Но и это говорит о полноте их традиций. Потому что фона у них уже нет. Хотя о них ещё будут говорить даже после их смерти — не потому, что они великие, а потому что у нас должна быть какая-то культурная карточка в регионе.

Абсолютно точно нужно филологам исследовать суржик, пока он ещё жив. На мой взгляд, подобного культурного феномена нигде нет. Возможно, только поморскоговорящий язык коми-русского населения может быть с ним сопоставим.

Суржик очень разнообразен, у нас он носит скорее локально-географический характер. Большинство слов, свойственных для той или иной области, привязано именно к местности. С этим нужно разбираться, причем не только с точки зрения фиксации слов, но и углубляться в выработку системы образности в мышлении.

Элементарный пример: что значит «наточить воду»? Набрать воды. Почему? Потому что в селе, где так говорят, речка течёт, и у неё есть исток. И вот лучше брать воду там, а не где-то посреди речки, где что-то мыли, постирали, корова прошлась. Вот и получается характерная только для этого места цепочка: источить, наточить, то есть набрать чистой воды от истока. У нас бабушки, прабабушки эти слова ещё говорят. А уже дяди, тёти больше отрицают эти выражения. Но это очень интересно, это объясняет не только то, где и почему это слово возникло.

Если мы увидим фон рождённых суржиком слов исключительно ставропольских, здесь можем совершить открытие, которое достойно как минимум докторской.

Этномузыкант из Ставрополя — о фейковом фольклоре, сказках и «ненужных» бабушках. Фото: из личного архива Владимира Гуськова

О сказках-спектаклях и крыловых хороводах

— Среди ваших находок как исследователя — собранные на территории Ставрополья сказки казаков-некрасовцев. Можете рассказать о них?

— Обычно это бытописательные сказки. Казаки очень гордились тем, что им попадались русские произведения, которые они интерпретировали по-своему. Иногда они перерабатывают даже авторские тексты. Но главное, что они не делили народную легенду, сказку и духовный стих на разные категории. В результате у них возникало нечто, похожее на народный театр.

Сказитель мог рассказать народную легенду про Иосифа Прекрасного: вот было у отца три сына, старшие решили младшего отвезти, чтобы его забрали разбойники. Едут, он говорит: «Можно к маме схожу на могилку попрощаться?» Отправили, он сел и плачет: «Рахиль, Рахиль, моя мать, не слышишь ли моего голоса», — и тут сказитель начинает петь. Здесь мы можем говорить о том, что сказитель просто не разделяет жанры народной легенды и духовного стиха.

В других регионах сказку редко насыщают другими элементами, практически не вплетают жанры — мало где сказитель создает политекст, как на Ставрополье. И эта компиляция говорит о той форме сказительства, которая существовала ещё в XVIII веке, в начале XIX века, когда ещё не исчезло скоморошество. Когда сказитель обладал несколькими вариантами природного дара — и спеть мог, и сыграть, и сплясать, и былину рассказать, и духовный стих, и сказку.

И такой обычай рассказывать сказки мне удалось зафиксировать. Не во всём материале, но несколько таких полноценных минут, примерно 15, я записал. Это живое бытование традиции, которое ты слушаешь и ощущаешь, невозможно сохранить в тексте. В повествовании ты вынужден пройти до конца текст. Исполнитель придаёт различные оттенки, важные для культуры. При современном чтении сказки такая манера абсолютно утрачена.

— Какие региональные находки удивили вас как исследователя?

— Аудиозаписи сказок казаков-некрасовцев. Считаю, что это значительная находка. По моим данным, до этого их никто не записывал в аудиоформате, только вручную.

В Марьинской я записал полноценный комплекс свадебного обряда. Ранее считалось, что в станице нет фольклора, но мне удалось разговорить носителей.

Не так давно мне удалось раздобыть выпускную квалификационную работу из Гнесинки. Нашёл её на онлайн-барахолке за 1,5 тысячи. Кто-то случайно купил её на развале и решил перепродать. Ещё не исследовал её внимательно, есть ли в этом ценность, но по первичной оценке — это что-то колоссальное. В 60-е годы ХХ века, когда казаки-некрасовцы только вернулись в Россию после жизни в Турции, к ним выехала автор исследования.

Тогда все жители были носителями традиции и знали, как правильно проводить крыловые хороводы. В фольклористике до сих пор непонятно, как их правильно водить, какие песни поются в это время? А в найденной ВКР, напечатанной на машинке, есть и песни с нотацией, и схемы. Там чётко расписано, как движутся мужчины, а как женщины, в какой момент звучит та или иная строчка. А это уже можно реконструировать, как хоровод водили в поле, без ограничений сцены. Ведь этот танец, как говорят классические исследователи, нужно снимать с вертолёта.

— Насколько носители культуры понимают ценность своей традиции?

— Лучший случай — когда они своей ценности не осознают. Тогда ты можешь зафиксировать живое бытование традиции. Когда сказители привыкли к вниманию, можно услышать фразы: «Я уже пела эту песню, приезжали уже в прошлом году, записывали меня уже. Что ещё вам дать?». А после уговоров и пары всё-таки спетых строчек исполнительница может остановиться и предложить почитать у других исследователей — мол, дальше текст знаете сами.

А когда ты приезжаешь в удалённые сёла, — там ты чужой. Сиди в стороне, с диктофоном и слушай. Для исследования не требуется много времени — нужно быть готовым к погружению. Это непросто, но нужно иметь достаточную степень выдержки, подготовки и интереса. Фатального интереса до безумия.

Иногда ты можешь записывать абсолютно неинтересное, как тебе кажется, произведение, от которого начинаешь засыпать — например, не твой жанр. А потом при разборе оказывается, что такого материала, который ты собрал, и не было никогда.

Мне удавалось попадать на такие записи. Например, на Пижме, в Коми, — это для меня хрестоматийный пример традиции, которая не изменилась с XVIII века. Там нужно было плыть 400 километров по реке, чтобы добраться в одно село, где живёт около 200 человек. Среди них — бабушки, которые зимой, кроме как едят и «на питухи» ходят — пьют чай, возможно, с чем-то горячительным, и поют.

И питуха может продолжаться 9–12 часов, с самого утра. А что ещё делать? И там, конечно, всё это медленно, всё непривычно. Ты чужой, потому что не понимаешь их до конца.

Другая история — когда ты приезжаешь в казачье село, где специально собрали бабушек, которые будут петь для тебя, они уже знают, что исполнят, а что нет. Здесь важно расположить к себе традиционного вокалиста, иначе ничего не получится. Нужно войти своим, сказать, что мы знаем, это очень важно. Может быть, здесь у вас это и неважно, но для нас это важно. Мы хотим передать это детям. Ты должен говорить на их языке. Могут и не понимать, зачем эти песни нужны, но их уровень подготовки и знаний — они поняли, что им мама тоже передала это, и теперь они хранят это по какой-то причине. Тогда они начинают открываться.

Если ты скажешь, что знаешь какую-то местную песню и попросишь её запеть — ты уже будешь своим. Если ты приезжаешь к сказочнице и рассказываешь её сказку, она, конечно, поведает тебе в 600 тысяч раз больше.

Увлечённым этим процессом может быть только человек, который страстно интересуется этим. А именно таким и является фольклорист и любой человек искусства, музыкант. Возможно, именно поэтому мы иногда слишком резко защищаем то, что любим. Но я верю, что мы все окультуриваем население. Просто иногда не знаем, как правильно это сделать. И я прекрасно понимаю, что тот путь, который я избрал, — удивительно мифологически утопичен.

Источник