Этномузыкант из Ставрополя делится мнением о фейковом фольклоре, сказках и «бесполезных» бабушках

Владимир Гуськов о том, где искать язык предков и главное — зачем Общество #Культурное Ставрополье 10:04 Общество #Культурное Ставрополье Этномузыкант из Ставрополя — о фейковом фольклоре, сказках и «ненужных» бабушках
Фото: из личного архива Владимира Гуськова Нашли опечатку? Ctrl+Enter Написать автору Предмет охраны знаменитой «Дачи Мухтарова» утвердили в Кисловодске

Кокошники в социальных сетях, этно-фестивали и популярные стилизации народных песен в чартах — кажется, традиционная культура в стране переживает возрождение. Однако фольклористы Ставрополья почти не слышны на городских праздниках, а хранителей подлинных традиций в местных станицах можно сосчитать по пальцам. За последние три года ушли из жизни 46 исполнителей из 100, отмечает этнограф и руководитель ансамбля «Лествица» Владимир Гуськов. Осталась ли в Ставрополе живая традиционная культура, что такое «наточить воду» и зачем исследователю плыть 400 километров по реке, чтобы услышать настоящие песни — об этом музыкант поделился в интервью корр. ИА Stavropol.Media.

Молекулы лаборатории этнозвука

— Ставропольская аудитория знает вас как руководителя ансамбля «Лествица». Можете рассказать, как появился коллектив?

— До сих пор неясно, когда именно был основан коллектив. Творческий человек вряд ли фиксирует начальные моменты своего творчества. Первые выступления в таком формате начались около 13 лет назад, как «Лествица» мы функционируем 11 лет. Все эти годы можно обозначить как период формирования творческой концепции, и он всё ещё продолжается.

Сложно сказать, что у коллектива есть чёткая структура или основа. За это время состав группы неоднократно менялся. В какой-то момент я стал называть это священнодействием творческой лаборатории звука. Это гораздо удобнее: все, что появилось за это время, родилось внутри лаборатории. Кто-то пришёл, кто-то ушёл, каждый внес что-то своё в звук «Лествицы». Люди меняются, а творчество остаётся.

— Как изменялся коллектив «Лествицы» и что он собой представляет сейчас?

— Как показывает практика, жизнеспособность одного состава составляет примерно 3–4 года. Постепенно возникают недоговоренности, к тому же артисты вырастают и стремятся к собственным проектам. Раньше я воспринимал это с горечью, а теперь радуюсь, потому что функционирую как передатчик знаний. И если эти знания способны породить что-то новое — это для меня величайшая радость и правильный результат.

Многие музыканты других групп говорят: ты работаешь не с людьми, а с материалом. Если ты руководишь ансамблем, должен понимать, что получаешь продукт, из которого затем формируешь состав — и получается салат. На протяжении 12 лет я с этим борюсь, мирюсь, и не всегда это легко.

Ансамбль «Лествица». Фото: из личного архива Владимира Гуськова

— Как осуществляется процесс создания материала?

— Существует несколько вариантов, из которых я более-менее осознаю три. Первый, самый простой и распространённый — когда материал приносит руководитель. Так произошло с 85% наших песен. Я много слушаю традиционной фольклорной музыки, в том числе собранной в собственных экспедициях.

То, что я слушаю, иногда начинает меня мучить. Оно пропевается внутри меня несколько дней или месяцев. Затем в какой-то момент я беру инструмент, который попался под руку, и начинаю с ним работать. После этого представляю этот материал на репетиции.

Второй вариант — когда кто-то из коллектива приносит песню. И третий, который, как правило, случается крайне редко, но для меня, возможно, самый ценный — когда всё происходит стихийно. Всё будто рождается извне. У некоторых философов есть понятие эфира. И здесь мы как будто начинаем его немного уловить. Это получается такой импровизацией.

— Какие инструменты используются в работе «Лествицы»?

— Есть фольклорное произведение, от которого ты исходишь. В нём присутствует текст и своя ритмика. Но внутри этой мелодии ты можешь что-то себе позволить или нет. Мелодический рисунок, который мы слышим в аутентичной фольклорной записи, записанной нами или этнографами, мы стараемся не изменять. Но добавлять гитары и инструменталистику, добавлять джазовые гармонии — это пожалуйста. Включить нехарактерный для традиции второй и третий голос — тоже можно. Иногда даже допустимо внедрять оправданные для традиционной культуры мелодические изменения. Но это тонкая работа, которая связана с вопросом: могу ли я вообще это делать, тварь ли я дрожащая или имею право?

Какие инструменты мы используем? Например, струнные, как правило, флейты, духовые и голоса. Применяем и перкуссионные инструменты — бубен, южноиндийский барабан канджира, различные этнические перкуссии, в основном нехарактерные для русского населения. Это либо Восток, либо Бразилия. У нас есть пандейру, который очень похож на бубен и по звуку, и по форме, но всё же это не он. Музыкант у нас играет не только в рамках русской традиции, что позволяет нам именоваться страшным словом «мультикультурализм».

Я играю на гитаре, бузуке, двух типах гуслей — шлемовидных и крыловидных, на балалайке, мандолине, колёсной и кельтско-британской лире. Всё, что имеет струны и называется щипковым инструментом, в принципе, мне доступно. Ещё играю на калюке — простом духовом инструменте. На всём этом я научился играть сам, как и мой коллега Алексей Лис. Соответственно, как музыканты, мы ориентируемся непонятно на что. Коллеги из России с соответствующим образованием иногда отмечают, что в нашем звуке строго говоря ни одного аккорда нет. По сути, мы существуем вне традиционного понимания музыки, но в рамках византийского музыкознания, традиционных форм музыкального творчества, поскольку там тоже не было аккордов, всё строилось на квартах и квинтах.

— С фольклорным материалом каких стран вы работаете?

— Балканы, Африка, Россия, Украина, Беларусь, Сербия, Босния, Македония, Хорватия, Эстония, Осетия. Представьте, вы слушаете французскую, американскую, британскую, удмуртскую и татарскую музыку. И в принципе вы же можете их петь. Вот это происходит и с нами. Только мы слушаем традиционный фольклор. Мне, например, может понравиться эфиопская композиция, и мы можем внедрить этот звук в русскую песню. Если это звучит некрасиво — значит, оно несоединимо.

Музыканты ансамбля «Лествицы» играют на инструментах разных народов. Фото: из личного архива Владимира Гуськова

Фестивалей больше, культуры — меньше?

— На обывательский взгляд, в России и в крае сейчас наблюдается всплеск интереса к этнической культуре, появилось больше фестивалей. Насколько это так?

— В ответе на вопрос я периодически буду ссылаться на цитаты. Как известно, количество не всегда порождает качество. Это первая цитата. А вторая предвосхищает мой ответ: мы ищем смысл, забыв о том, что всё за нас поняли наши старики. И здесь возникает вопрос о том, кто движет эти праздники, чем руководствуется, создавая их, и есть ли на самом деле опора на народную память.

Если бы мы искали смысл, обращаясь к старикам, возможно, это было бы замечательно. Но такие праздники, подобные этим фестивалям, крайне редки — где молодое поколение может пообщаться с старшим. Есть фестивали, где вдумчивые, хорошие, серьёзные фольклористы и этноджазовые музыканты общаются друг с другом. Но это редкость.

Как бы это ни звучало парадоксально, но господдержка некоторым инициативам даже мешает — мы недавно были на таком мероприятии. Есть хорошие примеры, где поддержка государства сыграла значительную роль, что способствовало появлению культовых фестивалей. Есть примеры успешных событий, например, в Шереметьевском дворце в Санкт-Петербурге, в Шушенском, в Казани.

Однако всё, что проводится в городах, куда тратится большее количество средств (что меня бесконечно расстраивает), чаще всего носит характер, абсолютно не связанный с деревенской культурой. Это связано с городской культурой. Если углубиться в исторические процессы, увидим следы ярмарочной культуры, возникшей в городах в XVII–XVIII веках. Например, наша привычная Масленица с чучелом, сожжением и перееданием блинов совершенно не имеет отношения к деревне или язычеству славян. Если и искать параллели, то только с язычеством Рима, где праздновались Сатурналии примерно в то же время. Нужно понимать, что ты празднуешь.

Кроме того, я не вижу, чтобы на Масленицу массово выходили петь фольклорные коллективы, как это было раньше. Заметил, что реже стали приглашать «живых» музыкантов для озвучивания городских мероприятий. Чтобы выйти выступить на масштабном событии, тебе нужно иметь плюсовку — а уважающий себя народный коллектив зачастую не готов на такое идти. 

Было время, когда и нас, в том числе, допускали выступать в Центральном парке, предоставляли площадку. Мы играли с детьми в традиционные игры, исполняли песни. К сожалению, это время прошло. Подъём национальной мысли выглядит не так, на мой взгляд. Традиционная культура — это не только культура праздника, это и культура уважения к старости, к посмертию. Таким образом, городские мероприятия, нацеливаясь на максимальную понятность для посетителей, теряют мелькающие следы традиционной народной мысли.

— Есть ли в Ставрополе места, где можно ознакомиться с традиционной культурой?

— В Ставрополе есть Дом народного творчества — замечательное место. Чтобы вы понимали, там проводятся мастер-классы по традиционному вокалу, концерты народной музыки, выставки, куда со всего края свозятся мастера-ремесленники, хоровые конкурсы. Иногда выступают местные ансамбли. Не говоря о сокращающемся в числе ансамбле казаков-некрасовцев. Ещё недавно там выступали молодёжные коллективы от греческой школы — прекрасные девочки и мальчики исполняли народные песни под соответствующие инструменты. Кстати, в Ставрополе можно услышать и горловое пение. Но кто бы об этом знал?

Если говорить о мероприятиях, то в Ставропольском крае пока нет ни одного, которое действительно было бы связано с традиционной культурой. Но есть интересный фестиваль «Песни ветра» (6+). Мы там участвуем. Не могу сказать, что все приглашённые участники удачное решение, но в прошлом году, например, в город приехал парень из Калмыкии, который демонстрировал горловое пение, это было увлекательно.

Ещё до пандемии коронавируса мы совместно с меценатом и иконописцем Вячеславом Пахомовым организовывали этнофестиваль в формате Burning Man (18+), построенного на натуральном обмене и энтузиазме творцов. Мы столкнулись с множеством проблем, когда договаривались о месте проведения. Но когда всё же провели фестиваль, пригласили туда звёзд мировой этнической сцены, столкнулись с главной бедой: на фестивале не было людей. Они настолько пресыщены леностью, что развить какую бы то ни было традиционность в этом, увы, пока невозможно.

Ещё раньше мы создавали фестиваль с мэрией Пятигорска, привозили инструменталистов из Ирана и Сенегала — легенд этнической музыки. В течение двух дней сцена была заполнена легендами музыки, один из коллективов не собирался 15 лет. Казалось бы, Пятигорск, театр оперетты, всё культурно развито, приезжие отдыхают. Нам оказали огромную поддержку, привезли рояль на Новопятигорское озеро. У сцены стояло, вероятно, человек 40.

Владимир Гуськов на сцене фестиваля «Песни ветра» (6+). Фото: из личного архива Владимира Гуськова

О «новом» фольклоре и ступеньках к культуре

— Растущее увлечение народностью порой кажется несколько поверхностным: например, русскую народную песню называют эстрадой, либо осовремененными электронными композициями. Как вы относитесь к этому явлению? Есть ли шанс, что поп-культурный интерес конвертируется в углубленное внимание к культуре?

— Ответ на этот вопрос можно рассматривать с двух позиций. Во-первых, порой я горжусь тем, что происходит, например, на масштабных мероприятиях в городе. В прошлом году на «Российской школьной весне» (6+) в Ставрополе выступали коллективы, которые обращаются к традиционному материалу, но значительно его аранжируют. Они отлично выполняют свою работу внутри своего музыкального формата. У нас другой формат, другие правила. Мы делаем такой, который вряд ли будет востребован. Если у них с капустой или картошкой, то у нас скорее с ливером — ещё подумают, прежде чем купить. А с капустой и картошкой быстрее расхватают. 

Эти композиции звучали очень интересно. Я не думал, что это сейчас популярно среди молодёжи и детей. В этом случае чётко выстроилась позиция «русская традиционная». Это может быть и несколько натянуто. Но внутри любого интереса должны существовать ступеньки, по которым человек должен либо прийти, либо уйти. И такие произведения — одна из ступенек к русской культуре. И потихоньку, пусть к этому придёт только 10% от тех, кто начал путь, пусть даже 1% — но он углубится в тему народной традиции, задастся вопросом, расспросит свою бабушку. А в противном случае эти люди даже не начали бы интересоваться.

Но осовременивание культуры имеет и другую сторону. Недавно в такси услышал ремейк песни Иванова «Боже, какой пустяк» (12+) — её в народной манере исполнила исполнительница «Матушки-земли» (6+) Татьяна Куртукова. На мой взгляд, произведение стало частушкой и утратило всякий смысл. Проблема в том, что это не просто танец на костях традиционной культуры, это осознанное глумление над народной традицией. Здесь абсолютно нет поэтики, даже близкой к традиционной. Скорее такие композиции можно считать продолжением доминирования псевдонародного искусства советских времён.

Наверное, золотая середина — пример группы Settlers. У них есть интересные народные композиции в джазовой обработке, но набрала миллионы, а может и больше, прослушиваний на стримингах, наименее традиционная из них. Но меня утешает мысль, что люди, которые включат эту песню, будут попадать и на более нишевые вещи.

И таких примеров можно привести множество. Они постепенно появляются на городских мероприятиях. Люди, занимающиеся традиционными формами искусства, в какой-то момент понимают, что на ту же Масленицу от них ожидают фольклора под биты. Со временем это начинают пропускать, поскольку песни про мамочку на саночках уже приелись. И это им начинает нравиться.

— Есть ли удачные примеры работы с традиционной культурой в России или других странах?

— Да, великолепные примеры в Нальчике, на Северном Кавказе. Там сейчас существует огромная волна популярности традиционной музыки. Интересно, что её подняли молодые люди, которые ездили, записывали бабушек и начали исполнять всё это.

Поскольку народы Кавказа зачастую являются малыми этническими группами, у них есть большее ощущение причастности к своей культуре. От звуков традиционной гармошки они испытывают колоссальную гордость, заполняя залы на концертах. Мы недавно выступали на подобном мероприятии в Нальчике — получается, малые народы теперь нас подтягивают.

Есть хорошие примеры этнокультурных центров в Новосибирске, которые существуют на гражданских инициативах. Иногда такие сообщества формируются вокруг конкретной личности. Так, например, происходит в Воронеже и Москве — там некоторые коллективы уже становятся делом семейным, привлекая молодое поколение.

«Ненужные бабушки» и «наточенная» вода

— Насколько фольклору и другим артефактам народной культуры в Ставропольском крае уделяется внимание?

— К сожалению, неоднократно я бродил по различным коридорам власти и грантовым конкурсам с проектами. В одном из них, например, предлагал объездить край за год, пообщаться с носителями фольклора, выпустить печатные сборники с аудиоприложением, подписать каждое село, чтобы каждый житель мог услышать свою бабушку после её смерти. Дополнить всё анализом произведений, историей певуньи, увековечить каждое народное слово. Мне давали добро, предлагали даже большие суммы, чем нужно, я, полный надежд, обзваниваю своих бабушек, которые меня ждут. А потом дело останавливается, и ответа не находится — однажды мне даже намекнули, что такие проекты и бабушки, мягко говоря, не актуальны и никому не нужны.

А тем временем за три года в крае умерло 46 исполнительниц из приблизительно 100 — то есть половина.

Мне кажется, развитие традиционного искусства, которое поднимает глубинные пласты, а не играет с «белыми берёзами», может двигаться только на личных финансах или меценатстве тех, кто это делает. И, как правило, это не понимает народ.

Утешает, что традиционная культура не может погибнуть. Она в любом случае развивается и находит новый виток. Мы мыслим на этом языке, думаем этими мифологемами. Рано или поздно они что-то породят, но другой вопрос — что.

— Какие пласты культуры Ставропольского края ещё остаются неисследованными? Что здесь сохранилось?

— К сожалению, ещё пять лет назад я мог бы говорить о существовании традиции в её полноценном понимании. То есть, о более-менее выстроенном календарно-обрядовом цикле или жизненном: колыбельные, игры, проводы мужчин в армию, выдача невесты. Сейчас этого уже нет.

Мы можем сказать, что в некоторых сёлах, пяти-шести, ещё существует традиция казачьей лирики. Это более поздний материал. В редких случаях можно записать свадебный, традиционный фольклор, эпические песни. Чуть лучше ситуация с походными и строевыми композициями из-за повышенного интереса к этой стороне. Однако ансамбли, исполняющие это, уже интерпретируют материал по-своему, поют так, как они это видят.

В единичных населённых пунктах остались певуньи: можно назвать Елизаветинскую, Новоалександровку, в Старопавловской есть замечательный коллектив. Надеюсь, что все они всё ещё живы на данный момент. Если сильно покопаться, ещё что-то можно успеть сохранить. Люди недолговечны.

Ещё пока можно попробовать поговорить с казаками-некрасовцами — это потомки донских и хопёрских казаков, которые покинули Дон в петровские времена, в начале XVIII века и более 240 лет жили вне России. Человек три осталось, дай Бог, из тех, кто действительно ориентируется, хранителей. Но и это свидетельствует о полноте их традиций. Потому что фона у них уже нет. Хотя о них ещё будут говорить даже после их смерти — не потому, что они великие, а потому, что у нас должна быть какая-то культурная карточка в регионе.

Абсолютно точно необходимо филологам исследовать суржик, пока он ещё жив. Потому что, на мой взгляд, подобного культурного феномена нигде нет. Возможно, только поморскоговорящий язык коми-русского населения может быть рядом положен.

Суржик очень разнообразен, у нас имеет скорее локально-географический характер. Большинство слов, свойственных той или иной территории, связано именно с местностью. С этим нужно разбираться, причём не только с точки зрения фиксации этих слов, но и уходить в выработку системы образности в мышлении.

Элементарный пример: что такое «наточить воду»? Набрать воды. Почему? Потому что в селе, где так говорят, речка течёт, и у неё есть исток. И вот лучше брать воду там, а не где-то посреди речки, где что-то помыли, постирали, корова прошлась. Вот и получается характерная только для этого места цепочка: источить, наточить, то есть набрать чистой воды от истока. У нас бабушки, прабабушки эти слова ещё используют. А уже дяди, тёти больше отрицают эти выражения. Но всё это очень интересно, это объясняет не только то, где и почему это слово возникло.

Если мы увидим фон рождённых суржиком слов исключительно ставропольских, здесь можем совершить открытие, достойное как минимум докторской степени. Если умело покопать даже в одном произведении, можно столько нарыть.

Этномузыкант из Ставрополя — о фейковом фольклоре, сказках и «ненужных» бабушках. Фото: из личного архива Владимира Гуськова

О сказках-спектаклях и крыловых хороводах

— Среди ваших находок как исследователя — собранные на территории Ставрополья сказки казаков-некрасовцев. Можете рассказать о них?

— Обычно это бытовые сказки. Казаки очень гордились тем, что к ним попадали русские произведения, при этом вольно их интерпретируя. Порой они перерабатывают даже авторский материал на свой лад. Но главное, что не делили народную легенду, сказку и духовный стих на различные понятия. И в таком случае у них происходило что-то очень похожее на народный театр.

Сказитель мог рассказывать народную легенду про Иосифа Прекрасного: вот было у отца три сына, старшие решили младшего отвезти, чтобы его разбойники забрали. Едут, он говорит: «Можно к маме схожу на могилку попрощаться?» Отправили, он сел и плачет: «Рахиль, Рахиль, моя мать, не слышишь ли моего голоса», — и тут сказитель начинает петь. Здесь мы можем говорить о том, что сказитель просто не разделяет жанры народной легенды и духовного стиха.

В других регионах сказку редко насыщают другими элементами, практически не вплетают жанры — мало где сказитель создаёт политекст, как на Ставрополье. И эта компиляция говорит нам о той форме сказительства, которая существовала ещё в XVIII веке, в начале XIX века, когда ещё не исчезло скоморошество. Когда сказитель обладал несколькими вариантами природного дара — и петь мог, и сыграть, и сплясать, и былину рассказать, и духовный стих, и сказку.

И такой обычай рассказывать сказки мне удалось зафиксировать. Не во всём материале, но несколько таких полноценных минут, примерно 15, я записал. Такое живое бытование традиции, которое ты слушаешь и щупаешь, невозможно сохранить в тексте. В повествовании ты вынужден прожить до конца текст. Исполнитель даёт различные оттенки, важные для культуры. При современном прочтении сказки такая манера абсолютно утрачена.

— Какие региональные находки удивили вас как исследователя?

— Аудиозаписи сказок казаков-некрасовцев. Считаю, что это значительная находка. По моим данным, до этого их никто не записал в аудиоформате, только от руки.

В Марьинской я записал полноценный комплекс свадебного обряда. До этого считалось, что в станице нет фольклора, но мне удалось разговорить носителей. 

Не так давно удалось раздобыть выпускную квалификационную работу из Гнесинки. Нашёл её на онлайн-барахолке за 1,5 тысячи. Кто-то на развале купил случайно, решил перепродать. Ещё не исследовал внимательно, есть ли в этом ценность, но по первичной оценке — это что-то колоссальное. В 60-е годы ХХ века, когда казаки-некрасовцы только вернулись в страну после многих лет жизни в Турции, к ним выехала автор исследования.

Тогда все жители были носителями традиции и знали, как правильно заводить крыловые хороводы. Ведь в фольклористике до сих пор непонятно, как его правильно водить, что за песни поются в это время? А в найденной ВКР, напечатанной на машинке, есть и песни с нотацией, и схемы. Там чётко расписано, как движутся мужчины, а как женщины, в какой момент звучит та или иная строчка. А это уже можно реконструировать, как хоровод заводили в поле, без ограничений сцены. Ведь этот танец, как говорят классические исследователи, надо снимать с вертолёта.

— Насколько вообще носители культуры понимают ценность того, что они несут в своей традиции?

— Самый лучший случай, когда они своей ценности не осознают. Тогда ты можешь зафиксировать живое бытование традиции. Когда сказители привыкают к вниманию, можно наткнуться на фразы: «Я уже пела эту песню, приезжали уже в прошлом году, записывали меня уже. Что ещё вам дать?». А после уговоров и пары всё-таки спетых строчек исполнительница может остановиться и предложить почитать у других исследователей — мол, дальше текст сами знаете. 

А когда ты приезжаешь в глубокие сёла — там ты чужой. Сиди в сторонке, с диктофоном и слушай. Для исследования не требуется большого количества времени — просто нужно быть готовым к погружению. Это непросто, но нужно иметь достаточную степень выдержки, подкованности и интереса. Фатального интереса до безумия. 

Иногда ты можешь записывать абсолютно неинтересный, как тебе кажется, материал, от которого начинаешь засыпать — например, не твой жанр попался. А потом при разборе выясняется, что такого материала, который ты собрал, и не было никогда.

Мне удавалось попадать на такие записи. Скажем, на Пижме, в Коми — это для меня хрестоматийный пример традиции, которая не изменилась с XVIII века. Там нужно было плыть 400 километров по реке, чтобы приехать в одно село, где живёт человек 200, может быть. Среди них — бабушки, которые зимой, кроме как едят и «на питухи» ходят — пьют чай возможно с чем-то горячительным и поют.

И питуха может продолжаться 9–12 часов, с самого утра. А что ещё делать? И там, конечно, всё это долго, всё непривычно. Ты чужой, потому что ты их не понимаешь до конца.

Другая история — когда ты приезжаешь в казачье село, где тебе специально собрали бабушек, которые будут петь, они уже знают, что исполнят, а что нет. Здесь очень важно расположить к себе традиционного вокалиста, иначе ничего не получится. Нужно войти своим, сказать, что мы знаем, это очень важно. Может быть, здесь у вас и неважно, но для нас важно. Что мы хотим передать это детям. Ты должен говорить на их языке. Могут и не понимать, зачем эти песни нужны, но их уровень подкованности и знаний — они поняли, что им мама тоже передала это, они теперь это зачем-то хранят. Тогда начинают открываться.

А если вдруг ты скажешь, что знаешь о какой-то местной песне и попросишь её запеть — здесь абсолютно точно уже будешь своим. Если приезжаешь к сказочнице и рассказываешь её сказку, она, конечно, поведает тебе в 600 тысяч раз больше.

Быть увлечённым этим процессом, возможно, может только страшно душевно больной человек, точнее болеющий всей душой. А именно таким и является фольклорист и любой человек искусства, музыкант. Возможно, именно поэтому мы иногда слишком резко защищаем то, что любим. Но я верю, что мы все окультуриваем население. Просто порой не знаем, как правильно это сделать. И я прекрасно понимаю, что тот путь, который я избрал, — до удивительного мифологически утопичен.

Источник